Авторская рубрика Александра Бурмистрова «ЭТО ИНТЕРЕСНО»
Сын слободского аптекаря Ашкенази гимназист Эмилька разжился фальшивым золотым. Царский десятирублевик как две капли воды был схож со своими «собратьями», своё низкое происхождение мягкий металл обнаруживал лишь под иглой или зубом. Откуда он оказался у аптекарского сынка – дело десятое, однако в нашей истории эта монета, вкупе с дешёвыми побрякушками мадам Ашкенази, призвана сыграть заглавную роль…
Но прежде чем живописать о более чем странных событиях, приключившихся вокруг фальшивой монеты 85 лет назад, автор адресует сегодняшнему горожанину, далёкому от нравов, обычаев и уклада жизни ушедших поколений земляков, некоторый историко-этнографический экскурс.
Слобода Покровская в начале века – соседка Саратова на заливном луговом берегу Волги – славилась закромами в миллионы пудов лучшей в России пшеницы, боровой дичью, беконом и… смертной скукой, от которой умирал каждый заезжий. Сонную одурь сытых покровских обывателей будили лишь церковные и царские праздники, пьяные драки, утопленники, которых время от времени вылавливали в Воложке, да пожары. Слобода горела часто, охотно и подолгу. От худой печки, копеечной свечки, не брезговала и мстительными поджогами. Хроника саратовских газет того времени пестрит сообщениями вроде: «Вчера саратовская публика в который раз оказалась зрителем пожара в слободе, длившегося несколько часов кряду. Огненный смерч бушевал до темноты и являл собой впечатляющее зрелище. Искры долетали едва ли не до середины Волги…»
Что же касается церковных праздников, то по евангельскому календарю и христианской привязанности их набиралось за две дюжины, и благовест шести покровских храмов славил Христа Спасителя столь часто и с таким тщанием, что мёртвым впору было из могил подняться и разделить веселье.
Благочинную пресность праздников разряжали /или окрашивали/ пьяные драки – непременный атрибут любого празднества. Покровские кабаки открывались аккурат после обедни, мигом заполнялись разговевшейся публикой – тут-то, под залихватский перезвон гармоник и пьяную ругань, любой праздник и получал своё главное и вполне естественное зрелищное продолжение. Особой драчливостью и размахом отличались кабаки лесопильщиков, костемольщиков и деповских. За поводом для драки далеко не ходили – топор, как говорится, всегда лежал под лавкой…
Всем праздникам придавали неповторимый колорит два дурачка и одна дурочка – любимцы слобожан. Про кокетливую Фенечку, страсть любившую донашивать за всю слободу дамские обноски, говорить не будем – она в нашем повествовании никак не востребована. Оставим в стороне и сумрачного Тимошку с вечной соплёй под носом, с утра допоздна ошивающегося на паперти Крестовоздвиженской церкви. Его непонятно за что /неужто за соплю?/ любила благонамеренная публика и старушки.
Зато второй убогий – Маркуша – являл собой, в противоположность молчуну Тишке, образ ласкового весёлого и доверчивого придурка, липнувшего к молодёжи. Та одаривала его различными украшениями и цветастой мишурой, до которых Маркуша жуть как был охоч. По слободе он бродил зимой и летом в гимназической фуражке, чем вводил в неописуемую ярость директора мужской гимназии Стаменова. Дважды или трижды урядник лишал Маркушу столь любимого им головного убора, но гимназисты, угоравшие от поединка Стаменова с дурачком, считали своим долгом немедля вручить последнему новую фуражку. Однажды даже с двумя кокардами, отчего Стаменова едва не хватил удар…
К моменту описываемых событий (июль 1912 года) – в канун Ивана Купалы – стояла неслыханная жара, и пыльная слобода задыхалась от зноя и скуки. Базар, откуда обычно покровчане питались новостями, на сей раз не мог дать в пищу какого-либо стоящего слуха или на худой конец плохонькой сплетни. Месяц назад слободу сразила небылица о двуглавом драконе. «Слыхали, – говорил друг другу обыватель, – циркачи, бают, едут и змею о двух головах везут. Трёхсаженную. Зараз пудового порося лопает!..» Вся слобода гадала, как змея жрёт того порося: по половинке на голову, либо одна нынче закусывает, другая постится?.. Надо ли говорить, с каким нетерпением ожидался цирковой балаган!.. Ничего, что потом вместо двухголовой змеи пьяный циркач в рваном трико будет на всех представлениях мочалить вокруг немытой шеи полусонного питона средней величины – это ничего. Слобода уже уверовала в двухголового дракона, а то, что не привезли сегодня… Ужо, Бог даст, сподобится увидеть завтра, не последний день на белом свете живём…
Простодушен и наивен был наш покровчанин начала века, доверчив. Как тот Маркуша. Хотя сквозь архивную пыль и туман минувших десятилетий нет-нет да и мелькнёт призрачным давлением иной портрет его…
Были вещи, на которые слободской обыватель смотрел если уж и не глазом орла, то оком степного беркута. Вкупе с невероятными слухами, до которых страсть как охоч и любопытен был наш прадед, мне думается, они, скорее всего, будоражили его мозг, но никак не сердце и душу. Оттого, видать, и разыгралось несусветное воображение, совладать с которым слобожанам оказалось не под силу. Пропусти они этот слух через душу, пропитай его сомнением – глядишь, и не разыгралась та нелепица, о которой не без сарказма писали потом губернские газеты, вплоть до «Московского телеграфа»…
В то утро Эмилька Ашкенази, стянув у отца фальшивый золотой, когда-то и неведомо кем всученный подслеповатому аптекарю, с двумя такими же шалопаями – гимназёрами Шехманом и Засядько – повстречали дурачка Маркушу. Обвешанный цветными лентами, с позеленевшей пожарной медалью, в неизменной фуражке с гимназической кокардой, Маркуша с безмятежной улыбкой на светлом челе брёл по Брешке. Мотаясь меж базарных рядов, дурачок, как всегда, ждал своего любимого лакомства – тыквенных семечек. А в плане Ашкенази на Маркушу делалась главная ставка. Вот почему фунтовый кулёк и большой мятный пряник он немедля получил от гимназистов, и дальше в силу своей привязанности Маркуша уже не отходил от них ни на шаг. Эмилька с приятелями держал курс на ветряки, что выстроились в две шеренги на Мельничной горе.
Там, подальше от родительских глаз и недрёманного ока инспекторов, собиралась «золотая молодёжь» играть в карты, власть покурить и поматериться – словом, предаться всему развратному и запретному, греховным отроческим забавам. У ветряков братьев Щербаковых, по ряду причин ненавистных гимназистам, и должен был быть разыгран первый акт задуманного действия. Её единственному зрителю – Маркуше – отводилась в будущем ответственнейшая роль.
Шехман и Засядько, верные клевреты Ашкенази, посвящённые во все перипетии задуманного, как нельзя лучше представили у ветряков на глазах доверчивого Маркуши свою часть комедии – находку клада… И уже к полудню донельзя счастливый дурачок объявился на базаре вестником неслыханного! Представ перед торговками с нанизанным на алой ленте «золотым», украшенный побрякушками из ювелирных фальшивок мадам Ашкенази, Маркуша в полудённых солнечных лучах, надо думать, являл собою впечатляющее зрелище. Шутка ли, за десятирублевик золотой, почитай, полдюжины овец купить можно! А брильянты с брошами на сколь потянут?!
Откуда? Кто? Как? Где?.. Весь базар собрался в плотное кольцо вокруг Маркуши. Счастливый дурачок лишь тянул грязные руки к ветрякам, рыл воображаемым заступом землю и следом вполне логично потрясал своими сокровищами. Базар понял его однозначно: на ветряках клад! Через минуту-другую Брешка была пуста, лишь металась меж рядов и лавок сухая солома да пыльный ветер поднимал к небу луковую шелуху и семечковую лузгу… Ашкенази с приятелями в стороне, за коновязью, давился от смеха, представляя, как новость о кладе бежит по слободе. Хитрый малый, он всё просчитал вперёд…
Здесь необходимо дать некоторые пояснения, без которых ряд намерений Ашкенази, не замотивированных автором, вызовет у читателя недоумение. Владельцы ветряков братья Щербаковы /в войну с германцами они построят на деньги военного интендантства каменную мельницу у Амбарной железнодорожной ветки и вплоть до октября 17-го будут являться в Покровске монополистами мельничного дела/, боясь за свои мельницы, у которых «табунились» и баловались с огнём в своих игрищах гимназисты, наняли сторожа-осетинца. Иноверец-абрек ревностно нёс службу, и когда он на своём злом коне объявлялся на Мельничной горе, по спинам гимназистов не раз и не два прохаживалась его жалящая двухвостая плётка. Не обошёл осетин своим вниманием и худенькую спинку аптекарского сынка… Тогда-то, надо думать, и начал созревать в голове Эмильки план мести хозяевам ветряков. Либеральные ветры уже насквозь продували мужскую гимназию, и «аракчеевские» меры братьев Щербаковых в обережении своей мукомольной собственности получили у вольнолюбивых «швамбранов» однозначную оценку.
Выдумка аптекарского отпрыска с кладом на ветряках, живым «вещественным» свидетелем коего предстал дурачок Маркуша, явилась скучающий слободе словно звезда Вифлеемская. Цирк с питоном давно уехал, до драк на Ивана Купалу неделя, а тут – клад! А ну как повезёт?!..
Весь материал читайте в «НГ — Энгельс» № 16.
Покровские ветряные мельницы. Фото из газеты.
Фото на «шапке» из Википедии.