ЭТО ИНТЕРЕСНО. Авторская рубрика Александра Бурмистрова
Древнерусская архитектура и живопись, то есть храмы и иконы – это особый мир со своей поэтикой, метафорами и смыслами, которые нередко ускользают от нас. Например, почему храмы строятся так «сложно» – с куполами и «луковичками»? Или почему на иконах такие «плоские» изображения да ещё и с обратной перспективой?
Купола над храмом (и внутри храма) – это византийская традиция. Они символизируют небесный свод, покрывший землю. Готические же храмы с высокими шпилями символизируют стремление ввысь. То есть у нас соборность «под сводом», у европейцев – «индивидуальное» вознесение к Богу.
Древнерусские зодчие переняли византийскую архитектуру, но обогатили её «луковичками», главами, которые словно приподнимают храм над землёй. У этих «луковичек» нет каких-либо утилитарных целей, то есть их внутреннее пространство никак не используется. Да и необходимости заострения купола храма, чтобы на нём не залёживался снег и не задерживалась влага, тоже нет, к тому же для этого есть более эффективные архитектурные приёмы. Значение «луковицы» – исключительно религиозно-эстетическое, она символизирует горение свечи, молитвенное горение. Это завершение русского храма – совсем не «архитектурное излишество», а как бы огненный язык, увенчанный крестом и к кресту заостряющийся. Недаром в народе есть выражение в применении к церковным главам – жаром горят.
Купола, «луковички» и круглые своды внутри храма, нередко расписанные образами Христа или святых апостолов, благословляющих сверху молящихся, то есть внешнее и внутреннее образуют гармонию, смысловое единство.
Теперь о древнерусских иконах. Как в своих публичных лекциях говорил религиозный философ и искусствовед князь Евгений Трубецкой (1863-1920), «до самого последнего времени икона была совершенно непонятной русскому образованному человеку, он равнодушно проходил мимо…» Он имел в виду древние образа, покрытые копотью, тёмные, слишком аскетичные, воспринимающиеся мрачными. «Из нашего незнания красок древней иконописи, – считал Трубецкой, – исходит и полнейшее непонимание её духа». Действительно, отреставрированные иконы, очищенные от копоти и наслоений, вызывают совсем иные чувства, оставаясь при этом аскетичными. Вспомните, как в конце чёрно-белого фильма «Андрей Рублёв» Андрея Тарковского кинокамера уже в цвете несколько минут «путешествует» по рублёвской иконе «Троица», акцентируя наше внимание на деталях.
Когда в 1904 году реставраторы добрались до изначального красочного слоя этой иконы, они были потрясены колоритом. Под тёмной, почти чёрной поверхностью открылись краски такой чистоты и силы, каких не встречали даже в западной живописи.
Рублёв использовал редчайшие и дорогие пигменты: лазурит для голубого, киноварь для красного. Цвета на иконе не контрастируют, они перетекают друг в друга. Это создаёт эффект единства в разнообразии – визуальную метафору Троицы. Три разных цвета, три разные фигуры, но всё вместе образует гармонию.
В Книге Бытия, глава 18, описано: к праотцу Аврааму пришли три странника. В тексте сказано загадочно: «Явился Господь… и вот три мужа». То есть один Господь, но три образа. Авраам поклонился, позвал их в дом, попросил жену Сарру приготовить пищу. Подали хлеб, жареного телёнка, молоко. Странники благословили Авраама и предсказали, что у них с женой будет сын. А потом ангелы отправились уничтожать Содом и Гоморру…
Византийские мастера и русские иконописцы до Рублёва писали сцену встречи именно как бытовой эпизод: Авраам слева или справа, в поклоне. Сарра у печи или у двери дома. На столе жареный телёнок или куски мяса (это важно: жертва!). Ангелы не просто сидят – они действуют. Например, один благословляет, другой указывает, третий смотрит на хозяев.
А вот что сделал Рублёв. Он взял этот сюжет и удалил из него почти всё: Авраама нет, Сарры нет, печи нет, слуги с телёнком тоже исчезли. Остались только три ангела, стол и чаша. Рублёв отсёк всё, что мешало главному. Он написал не рассказ о встрече – он написал саму Троицу: Отца, Сына и Святого Духа.
Теперь внимательно присмотритесь к композиции. Фигуры образуют круг. Но это не нарисованный, видимый круг – это тот, что возникает из наклонов голов, изгибов тел, направления взглядов. Это круг, который читается только нашим сознанием. Мы сами его достраиваем, глядя на икону. Круг – древнейший символ вечности, бесконечности, совершенства. Но у Рублёва он устроен хитрее. Если мысленно обвести силуэты боковых ангелов, получится форма литургической чаши. А настоящая чаша находится в центре стола и в центре композиции. Что в ней? Формально – голова тельца-агнца, которого заколол Авраам. Но исследователи видят здесь многослойную символику: это и евхаристическая чаша с вином – кровью Христа, и образ жертвы, которую принесёт Сын Божий. Два ангела благословляют чашу.
И ещё одна особенность, которую замечают не сразу. Композиция открыта к зрителю. Свободное пространство в центре, между фигурами, создаёт эффект приглашения. Будто за этим столом есть место и для нас. И это не просто визуальный приём – это богословская идея. Троица не замкнута в себе, она открыта миру, готова принять каждого. Рублёв строит композицию так, что зритель оказывается не сторонним наблюдателем, а потенциальным участником этой трапезы. Именно поэтому «Троица» не воспринимается как изображение чего-то далёкого, случившегося в библейской древности. Три ангела перед нами, в нашем времени, в нашем пространстве. И они нас ждут…
Полностью статью читайте в свежем выпуске «НГ — Энгельс» № 12 от 31 марта.
Фото — Википедия.